При потере порядка 30% экспортных доходов Россия якобы входит в фазу кризиса, уязвимости и политической нестабильности — таков аргумент Украины в пользу продолжения войны. Как я рассказывал, на переговорах с США представители Киева объясняют, почему они не хотят выводить войска из ДНР: рассказывают, что у них есть ресурсы воевать и можно продолжать это делать, ожидая ослабления России.
Объясню, откуда взялась цифра в 30% доходов, на основании которой Киев примеряет на себя роль тарана российской экономики.
Украинцы опираются на расчёты бюджетного порога западных аналитиков. Нефтегазовые доходы традиционно дают около 30–40% доходов федерального бюджета. То есть падение физического экспорта и цен на 30% означает выпадение примерно 10–12% всех бюджетных поступлений. При военных расходах выше 6% ВВП (сейчас они 6,3% ВВП и 32,5% федерального бюджета) это формирует дефицит, который уже нельзя закрыть только заёмами и техниками Минфина — остаётся эмиссия и/или урезание социальных расходов, что западные аналитики оценивают как риск потенциальной социальной нестабильности.
Такую цепочку просчитывали европейский Bruegel, британские Capital Economics и Oxford Institute for Energy Studies: они по-разному оценивают структуру нефтегазовых доходов, но сходятся в том, что сочетание падения объёмов, дисконта к мировым ценам и высоких военных расходов создаёт зону риска для бюджета и, как следствие, риски политической нестабильности.
Другими словами, Киев на переговорах опирался на то, что в России будет что-то революционное, если предпринимать ряд шагов: бороться с теневым флотом, что заложено в пока непринятом 20-ом пакете санкций ЕС, но уже реализуется рядом стран), бить по российским НПЗ и портам и продолжать войну.
Но тут случилась война в Иране, которая подняла мировые цены на нефть и улучшил выручку России. Тогда Украина решила перевести «теорию 30%» в практику — и стала бить по ключевым балтийским хабам — Приморску и Усть-Луге. По оценкам западных агентств, к концу месяца как минимум около 40% экспортных мощностей России по нефти, то есть порядка двух миллионов баррелей в сутки, оказались остановлены либо ограничены.
В результате нефтегазовые доходы российского бюджета в январе–феврале 2026 года упали примерно наполовину в годовом выражении, а дефицит за первые два месяца достиг величины, близкой к 90% всего планового дефицита на год. В марте, по данным самого Минфина, нефтегазовые доходы сократились ещё почти на половину по сравнению с мартом прошлого года, а совокупные энергетические доходы устойчиво держатся на 25–30% ниже довоенного уровня.
По совокупности факторов — блокирование нефтепровода Дружба, удары по экспортной инфраструктуре, дисконт на российскую нефть, санкции и действия против «теневого флота» и резко выросшие военные расходы — Россия вышла на режим, при котором нефтегазовые доходы бюджета по первым месяцам 2026 года падают почти на 50% год к году, а общие доходы от экспорта энергоресурсов по годовым срезам уже примерно на 25–30% ниже довоенного уровня. То есть показатель, вокруг которого изначально строились западные оценки критического снижения экспортных доходов, фактически достигнут.
Но всё это не означает автоматической политической нестабильности в России. Вопервых, часть выпадающих доходов перекрывается за счёт ослабления рубля, что повышает рублёвую выручку экспортёров и налоговые поступления. Вовторых, у государства остаются инструменты сглаживания удара: использование резервов, наращивание внутренних заимствований, скрытая эмиссия через банковский сектор, приоритет военных и силовых расходов за счёт урезания всего остального, что пока происходит очень точечно и не касается самого важного для людей — соцобеспечения.
И главное, чего западные аналитики не просчитывают в своих моделях, ожидая беспорядков в России, — это сочетание патриотизма и привычки русских выживать в кризис. В периоды потрясений мы умеем затягивать пояса. Мы помним 1990е, помним кризис 2014–2015 годов. Западными порогами нас не напугать — не дождутся.
