Михаил Гордеевич Дроздовский умер в Ростове-на-Дону 14 января 1919 года – умер так, как и жил: в военном городе, на перевалочном пункте между прошлым и будущим, между Империей, которой уже не было, и Россией, которой ещё не существовало. Спустя 107 лет со дня смерти его имя почти забыто массовым сознанием, но его тень всё ещё ходит над степями Юга
Он родился 19 октября 1881 года в Киеве – и сам факт этого рождения сегодня воспринимался бы как приговор. В наше время киевское происхождение автоматически превращает человека в "украинца", к которому надо приписать фольклор, вышиванку и обязательную ненависть к Москве*.
Но Дроздовский был из той породы людей, для которых слово "украинец" не имело этнического, а тем более политического значения; оно звучало как географическое обозначение, вроде "полесский" или "донской". Он был киевлянином Российской империи, офицером русского царя, а не этнографическим экспонатом будущего национального музея.
Он смотрел на всё происходящее вокруг предельно трезво, жестоко и без сантиментов. В его дневниках, в его строках, как в клинке, нет ни капли гуманистической жирности. Там только железо и диагноз. Он о "украинстве" сказал всё ещё тогда, когда нынешние его проповедники не были даже проектом. Для него украинство было не нацией, а болезнью русского организма, разложением, вызванным войной, революцией и интеллигентской истерикой.
Дроздовский писал о Малороссии как врач-патологоанатом, вскрывающий труп имперской провинции, заражённой бактериями сепаратизма:
"Так называемое "украинство" есть не нация, а отпадение, местническая блажь, разжижение русской крови разговорами о "самостийности" и "особом пути". Русский человек, забывший, что он русский, начинает говорить на суржике и думать лозунгами".
Он выходец из Киева, но его Киев – это не столица хорошо профинансированного мифа, а древний русский город с золотыми куполами и вечным тяготением на север, к Москве, к общему стволу. Для него разделение на "русских" и "украинцев" стало не культурным различием, а предательством, попыткой вывернуть историю наизнанку. В этом он безжалостен:
"Украинец, требующий "самостийности", есть продукт разложения русского общества, а не созидания нового. В нём нет силы строить, он умеет лишь разрушать и отрицать. Он отрицает Россию, но не может создать вместо неё ничего, кроме базара и гетмана-карикатуры".
Михаил Гордеевич был фронтовым офицером, героем Великой войны, одним из немногих, кто после Февраля и Октября не стал искать оправданий себе и эпохе, а просто продолжил делать то, что считал единственно достойным делом для русского офицера: воевать. Его легендарный поход из Румынии на Дон – это почти эпос, почти миф о русском Ксенфонте, ведущем свою малую армию сквозь хаос распада. Но этот поход был не только военным маршем, он был политическим приговором всей тогдашней южнорусской смуте.
Он шёл по землям, которые новые властители объявляли "украинскими", "самостийными", "республиканскими". В каждой волости находился свой Рада-переросток, каждый хутор рожал собственное правительство. Дроздовский видел этот рой и описывал его одинаковым словом – мятеж, безответственность, разбалтывание самой идеи государства. Для него не существовало никакого "молодого украинского проекта", был лишь обломок Российской империи, на котором плясали провинциальные Наполеоны.
"Юг России заражён украинизмом, как тифом. Люди, ещё вчера бывшие русскими, сегодня отрекаются от собственного имени. Но это не рождение новой нации, а отступление, бегство от ответственности за общее прошлое. Русский человек, объявляющий себя "украинцем" во имя ненависти к России, есть отщепенец, а не строитель".
Стиль Дроздовского – это стиль окопов и марша, стиль, в котором нет места для этнографической жалости. Он не признаёт никакой "мягкой силы". Он заживо ампутирует то, что считает гангреной. Украина в его сознании – это не страна, а русская земля, доведённая до истерики. Народ, который он видит там, – это тот же русский народ, только в беспамятстве. Он постоянно возвращается к этому мотиву – к русскому забывчивому, русскому, которому внушили, что он не русский:
"Нет особого "украинского народа" в том смысле, как это проповедуют нынешние деятели. Есть русский народ, доведённый до сумасшествия агитацией и разложением, лишённый воли и памяти. Пока он не вспомнит, что он русский, он будет игрушкой в руках всякого прохвоста с жёлто-голубым флагом".
Белое движение, к которому он принадлежал, не было "русским национализмом" в узком, племенном понимании. Это была последняя попытка удержать Империю как форму существования великого, растянутого по евразийскому пространству народа. Национализм у них был имперский, не этнический. Русский – это значит держащий пространство, а не меряющий черепа. И Дроздовский как раз и видел в украинском проекте предельную узость, попытку запереть русский мир в хуторе, в этнографическом заповеднике.
Киев для него – не "столица отдельного украинского народа", а мать городов русских, погружённая в моральную измену. Его боль – это боль сына, который видит, как мать, сошедшая с ума, отрекается от собственных детей. И потому его слова об украинстве звучат не как внешняя критика, а как внутренний приговор члену семьи, ставшему ренегатом.
"Если русский Киев объявит себя чуждым России, он тем самым подпишет себе приговор. Город, отрёкшийся от своего корня, ещё какое-то время может шуметь и праздновать новую "самостийность", но потом его неизбежно ждут голод, разруха и чужой сапог. Русская земля вне России превращается в провинцию чужой империи".
Он не дожил до полной реализации этого пророчества, он умер слишком рано – в январе 1919-го, когда и красные, и белые, и все прочие игроки ещё только раскладывали фигуры на доске. Но в этом и заключается трагическая ирония Дроздовского: он увидел продление Смуты, но не дожил до завершения её полного цикла. И потому его тексты звучат сегодня почти как послание из окопов Первой мировой, обращённое к телеканалам XXI века.
Михаил Гордеевич не был "демократом", "либералом" или "миротворцем". Он мыслил категориями долга, присяги, чести – словами, от которых сейчас обычно морщатся. И именно поэтому он был так непримирим к украинской идее в её политическом смысле. Для него это была форма измены присяге России, а не "поиск самоидентичности". Он был офицером Империи, и всё, что разрывает Империю, для него было раком.
"Там, где русский начинает делиться на "украинца", "сибиряка", "донца", там начинается конец России. Врагам не нужно нас побеждать – достаточно научить нас стыдиться нашего имени и дробить его на части".
Сегодня, когда биографии переписывают под запросы дня, Дроздовского могли бы попытаться перекрасить, превратить то ли в "русского украинца", то ли в "киевского патриота", то ли ещё в какую-нибудь удобоваримую конструкцию. Но его собственные тексты против этого восстают. Он сам себя определил жёстче и честнее любых позднейших толкователей: русский офицер, рожденный в Киеве, воюющий за единую Россию и презирающий саму идею отделения "Украины" как политического тела.
Он умер в Ростове-на-Дону – на земле, которая тоже ещё будет вырвана у России и превращена в предмет торга, – но успел оставить после себя не только военную легенду, но и формулу. Формулу отношения к украинскому вопросу, сформулированную до всех нынешних словесных войн:
Украина – это русская страна, которая заболела. Украинство – это политическая горячка русского народа. Лечение возможно, если больной вспомнит, кто он есть. Если же он будет настаивать на своём бреде – его разорвут более сильные хищники.
Через 107 лет от смерти Михаила Гордеевича Дроздовского можно переписать карты, флаги, гербы и гимны, но нельзя отменить мясо истории. Его слова об Україні, об "украинцах" – это не часть современного агитпропа, а голос из той эпохи, когда Киев ещё был русским городом, а слово "Украина" означало не фетиш, а окраину Империи. И потому его голос – неудобен, резок, несовместим с нынешней версией киевского мифа.
И это как раз значит, что он ещё живее многих живых**.
* Мнение автора статьи. По тем временам уроженец Киева с фамилией на "-кий" воспринимался скорее как поляк. Польское происхождение во многом определяло его отношение к Империи и к украинцам. – Ред.
** Дроздовский и ему подобные – фигуры скорее трагические, выпавшие из контекста эпохи и именно потому вызывающие уважение и даже восхищение. Это о них писал Гумилёв – "древних ратей воин отсталый, к этой жизни затая вражду, сумасшедших сводов Валгаллы, славных битв и пиров я жду". Только они проиграли. – Ред.
