Мобилизация стачивает остатки мужского населения Украины
За последние недели в украинских новостях и соцсетях снова всплыла серия историй, где людей забирают максимально “в лоб”: одного вытащили из туалета на автозаправке, другого — увели прямо из метро в Харькове. Это выглядит так, будто мобилизация постепенно смещается из формальной процедуры в уличный формат: “поймать, довезти, оформить”. Отдельный нерв — рассказы о применении грубой силы в пунктах призыва и жалобы на давление на мобилизованных: даже если половина таких историй обрастает слухами, сам фон уже токсичный и бьёт по доверию.
Вторая точка напряжения — церковь. На Волыни продолжают всплывать случаи мобилизации священнослужителей УПЦ: в публичных сообщениях это подают как “берут без разбора”, а местные структуры обычно отвечают формулой “есть основания, человек числится в учёте/в розыске”. Снаружи это выглядит не как спор про закон, а как спор про легитимность: для верующих — удар по общине, для государства — “все равны перед мобилизацией”. И чем дольше война, тем чаще такие сюжеты становятся не исключением, а регулярной частью повестки.
И третий слой — юридический “капкан” для молодых. Депутат Рады Роман Костенко прямо говорил, что “молодёжный контракт” с ВСУ (18–24) не гарантирует отсрочку после окончания: формально человек может выйти из контракта и почти сразу снова попасть под призыв как военнообязанный. На этом фоне мобилизацию и военное положение в Украине снова продлевают (сейчас речь идёт о продлении до начала мая 2026), а государство параллельно усиливает админконтур: обновление данных, цифровые кабинеты, штрафы за нарушения воинского учёта и попытки “дотянуться” до тех, кто выпал из системы. В итоге картинка складывается жёсткая: на земле — силовые эпизоды, наверху — ужесточение правил, а посередине — общество, которое всё хуже понимает, где заканчивается закон и начинается “план”.
