Как говорил Виталий Кличко, "сегодня в завтрашний день не все могут смотреть". Что интересно – когда речь идёт о попытках посмотреть в сегодняшний день из дня вчерашнего, ситуация не лучшая. Довлеет дневи злоба его, история не имеет сослагательного наклонения, а Future in the Past в любом случае включает элемент послезнания
Однако, если сейчас вспомнить события 1991 года, то тогда ситуация выглядела не то чтобы неоднозначно, а в высшей степени противоречиво.
Вечером 24 августа 1991 года я позвонил одному из своих знакомых депутатов – Тарасу Стецькиву. Да, так тогда можно было – пойти в переговорный пункт и позвонить в номер гостиницы "Киев", где жил депутат, застать его в номере в мертвецки трезвом виде и получить чёткий ответ на вопрос о том, что, собственно, случилось.
Случилось ситуационное объединение оппозиционной "Народной Рады", выступающей за независимость Украины, и компартийного большинства – "группы 239", которые проголосовали за Акт о независимости, исходя из противоположных оснований.
"Группа 239"
Депутатское большинство исходило из того, что даже если союзное руководство в лице президента Михаила Горбачёва уцелеет, его вес существенно снизится, а политика в СССР будет определяться президентом РСФСР Борисом Ельциным – сторонником радикальных политических и экономических реформ.
Синонимом радикальных экономических реформ была программа "500 дней", одним из ключевых разработчиков которой был львовянин Григорий Явлинский и которая была принята Верховным Советом РСФСР 1 сентября 1990 года. Программа была авантюрной, лучше всего сказал позже о её реалистичности нобелевский лауреат по экономике Дуглас Норт:
"Я ошибся. Раньше я думал, что достаточно создать свободный рынок, и процветание наступит автоматически. Теперь я понимаю, что без эффективных государственных и общественных институтов рынок превращается в хаос".
Но это было потом, а тогда казалось, что за 500 дней действительно можно волшебным образом создать волшебную страну, где молочные реки текут в кисельных берегах. Представление о Запада в то время было примерно такое – восторженное, причём небезосновательно – дело тут не только в пропаганде, но и в объективном социально-экономическом кризисе в СССР.
Помню, весной 1991 года на митинге в Днепропетровске кто-то вывесил плакатик "Павлов! Накорми пенсионеров собачей радостью по 6 рублей!" Валентин Павлов – тогдашний предсовмина СССР, "собачья радость" – ливерная колбаса, которая ещё в 1990 году стоила менее рубля за килограмм, а в начале 1992 – порядка 10 рублей (рубль тогда ещё ходил).
Программу не стали реализовывать не из-за сопротивления советской номенклатуры и не из-за того, что её авторы не имели представления об экономике, а потому, что программа была рассчитана на реализацию в масштабах всего СССР. Всё-таки какие-то зачатки здравого смысла у авторов программы были, и они не собирались создавать ситуацию, когда по экономике ударит не только изменение отношений собственности и системы управления, но также разрыв экономических связей и потеря заказов общесоюзных министерств.
Партийно-советская номенклатура, наиболее "живую" группу которой составляли "красные директора" (неофициальным координатором этой группы в составе депутатского большинства был директор ПО ЮМЗ Леонид Кучма), опасалась, что в условиях доминирования в СССР российской элиты у них произойдёт двойная катастрофа:
- с точки зрения управленческой они окажутся просто не нужны, их место займёт новая буржуазия (так, в общем-то, и случилось);
- с точки зрения карьерной они теряют возможность развития – если ранее украинские кадры были востребованы в Москве, то в новой ситуации России они не были нужны (там требовались не партхозфункционеры, а радикальные реформаторы), а союзная иерархия уже не выглядела привлекательно*.
"Группа 239" радикальных реформ не хотела и с лёгкостью пожертвовала во имя их непроведения (как им казалось) КПСС и Союзом. КПСС к тому моменту была уже запрещена (совершенно безосновательно и незаконно, но, как мы знаем, во имя демократии и прав человека приходится жертвовать т.н. законностью), но работа над новым Союзным договором ещё несколько месяцев продолжалась.
Естественно, этот манёвр украинской номенклатуре не помог, хотя дал ей некоторый временной лаг – на Украине экономические реформы шли медленнее, чем в России, но итог от этого не поменялся, и уже в 1992 году Кучма последовал "путём радикальных экономических реформ" (так назывался его доклад в 1994 году, уже в качестве президента). Интересно, что именно по итогам деятельности "пророссийского" премьера экономические пути Украины и России существенно разошлись – не сами по себе, а в процессе добивания союзной экономики.
"Народная Рада"
Политика оппозиции была ничуть не менее противоречивой и алогичной, что, правда, было заложено в её природу – с одной стороны, они "демократы" и рыночники, с другой – националисты.
Для первой их ипостаси естественным союзником являлось российское руководство – вместе с ним можно было сравнительно легко подавить сопротивление партийно-хозяйственной номенклатуры и провести упомянутые радикальные политические и рыночные реформы.
Для второй их ипостаси независимость имела самоценность – независимо (так – независимость от независимости) от демократии и рыночной экономики.
Собственно, выбор "Народной Рады" был предопределён уже этим, хотя противоречия там были – например, зампред Верховной Рады от оппозиции Владимир Гринёв за Акт о независимости не голосовал – он был либерал-демократом, а не националистом.
Значительную роль играло и отношение к Москве.
Как ни странно, но украинские оппозиционеры к союзному центру относились более серьёзно, чем номенклатура. Они опасались его способности воспрепятствовать независимости Украины.
С одной стороны, в наличии был "положительный" пример Словении и Хорватии, которые смогли выйти из состава СФРЮ даже несмотря на противодействие со стороны Югославской народной армии. Правда, события эти произошли буквально за два месяца до провозглашения независимости Украины и ещё не были в достаточной степени отрефлексированы.
С другой стороны, был собственный негативный опыт, когда руководство УССР во время ГКЧП упорно делало вид, что ничего не происходит и у оппозиционеров присутствовало ощущение возможности победы путчистов**.
Интересно, что озабоченность по поводу возможного военного столкновения Украины с центром была и на Западе – трудно не заметить связи между кризисом в Югославии в июне-июле и выступлением Джорджа Буша-старшего в Верховной Раде 1 августа. Чего боялись тогда американцы, описал фантаст Норман Спинрад в романе "Русская весна" – там украинскому президенту-популисту удаётся получить от США гиперзвуковые ядерные ракеты и грозить ими Кремлю.
Поддерживающих Ельцина российских демократов украинские националисты на тот момент воспринимали скорее как союзников, даже несмотря на различия в отношении к будущему Союза. Это было хорошо видно по поведению украинских депутатов в составе Межрегиональной депутатской группы Съезда народных депутатов СССР – даже имеющих имидж националистов (вроде Вилена Мартиросяна, выступавшего в качестве руководителя Союза офицеров Украины). Очень характерным было заявление в 1990 или 1991 году кого-то из "поэтов-гимняров" (кажется, Ивана Драча), который сказал, что, если бы руховцы попытались устроить поход по маршруту гетмана Сагайдачного в 1618 году, им бы переломали ноги в первой же русской области, и совершенно справедливо.
А вот к самому Ельцину отношение было несколько настороженным – его всё же помнили как высокопоставленного партийного функционера, первого секретаря МГК КПСС. Надо сказать, что Ельцин эту настороженность полностью оправдал – уже 26 августа был обнародован т.н. меморандум Вощанова, в котором пресс-секретарь российского президента поставил вопрос о пересмотре границ.
Была ли возможна война между Украиной и Россией в 1991 году?
Разумеется, не была, причём причина была в том, что Россию не были готовы воспринимать как врага даже сами украинские националисты. Напротив, Россия была попутчиком в бегстве из-под власти федерального центра. Но именно попутчик – Леонида Кравчука потом осуждали за то, что он поехал договариваться с Ельциным о роспуске Союза, в то время как "патриотический президент" должен был исходить из того, что Украина уже независимое государство и к Союзу отношения не имеет.
После распада СССР Россия рассматривалась как соперник в деле демократической и рыночной трансформации. Но в целом для большинства националистов, по впечатлениям автора, была характерна такая логика: Россия обязательно проиграет мирное соревнование с Украиной и, когда убедится, что на Украине уже демократия, рынок и процветание, она обидится и обязательно нападёт (отметим, что этот нарратив сохранился в неприкосновенности по сей день – русские напали на Украину, чтобы воровать унитазы).
Напрямую же начали рассматривать Россию как военного противника после октября 1993 года и начала Первой чеченской войны. Правда, и тогда считалось, что Россия скорее сама развалится, ещё до попытки вторгнуться на Украину (этот нарратив тоже цел).
Третий нарратив украинской пропаганды — о том, что Запад обязательно скажет своё веское слово и не даст поглотить Украину, – тогда тоже звучал, но не с точки зрения "международного права", а потому, что Украина более последовательна в деле строительства демократии и рынка (хотя это было не так).
* Люди, лично знавшие в то время будущего и.о. президента Александра Турчинова, утверждают, что одним из корней его русофобии стал несостоявшийся перевод в ЦК ВЛКСМ.
** Надо отметить, что украинское руководство тогда вело себя примерно как гетман Мазепа, который, находясь в Москве во время кризиса августа 1689 года, не поддержал ни Петра I, ни царевну Софью (хотя именно её фаворит Василий Голицын сделал его гетманом), что обеспечило победу первого.
