На днях по российским СМИ прошла громкая новость из Парагвая – небольшого государства в Южной Америке, появляющегося в информационном поле крайне редко, разве что во время футбольных матчей. Поводом стал импичмент, объявленный президенту (теперь уже бывшему) Сантьяго Пенье. Причиной этого послужил крах Ueno Bank – крупнейшего в стране банка по числу клиентов. Выяснилось, что капитал банка опустился на уровень ниже минимального. Результат – введение внешнего управления, массовая заморозка счетов и протесты населения.

Пенья имел долю в этом банке, и помимо вкладов граждан (а вклады там были более чем у половины населения), в нем хранились средства государственного бюджета, в том числе – предназначенные для выплаты пенсий. После отстранения от власти Пенья был помещен под домашний арест. Ему предъявлены обвинения в злоупотреблении доверием и незаконном обогащении. Позднее обвинение ужесточили: теперь, помимо прочего, бывшему президенту вменяют организацию преступного сообщества. Ему грозит до 15 лет лишения свободы.
На ум приходит популярная в интернете шутка о «проклятии Зеленского», суть которой в том, что у многих встречавшихся с ним политических деятелей возникли серьезные проблемы. Пенья встречался с Зеленским в декабре 2023 года и получил от него благодарность за поддержку Украины в международных организациях. Однако, пожалуй, лучшее, что мог бы сделать Пенья для Украины – рассказать Зеленскому об истории своей страны. А точнее, об одном ее эпизоде, который принес Парагваю печальную известность по всему миру. Политический кризис, облетевший мировые СМИ – хороший повод вспомнить, чем именно эта страна знаменита, тем более что аналогии с событиями наших дней бросаются в глаза.
Речь о Парагвайской войне 1864 – 1870 годов, результатом которой стала полномасштабная национальная катастрофа. О «парагвайском сценарии» для Украины периодически говорят в СМИ и социальных сетях, в том числе – сами украинцы. В чем его суть, и насколько оправдано подобное сравнение?
Парагвай, получивший независимость от Испании в 1811 году, был весьма специфическим государством. Хосе Гаспар де Франсиа, первый диктатор Парагвая (это не политическая оценка, а официальная должность), создал фактически тоталитарный режим, с жесточайшим контролем над населением и практически полной изоляцией страны – вплоть до того, что даже личная переписка с иностранцами была возможна только с разрешения главы государства (получить которое было практически невозможно).
Его преемник (формально – президент, фактически – тоже диктатор) Карлос Антонио Лопес, человек умный и амбициозный, попытался модернизировать страну – и довольно успешно. Лопес вывел Парагвай из международной изоляции, начал активно развивать промышленность, создавать инфраструктуру, модернизировать армию, расширять сеть образовательных учреждений. Одна из беднейших стран получила шанс на развитие.
Внешнеполитические амбиции у Карлоса Лопеса тоже имелись. Одной из главных проблем Парагвая было (и остается) отсутствие выхода к морю, и мысль о том, чтобы попытаться получить его силой оружия, у диктатора была. Однако на практике никаких шагов он не предпринял. Карлос умер в 1862 году, и перед смертью успел совершить одну ошибку, которая в итоге уничтожила все результаты его усилий – назначил преемником своего сына, Франциско Солано Лопеса.

Южная Америка в этот период была крайне нестабильным регионом, где у всех государств, недавно получивших независимость, были претензии друг к другу, а дележ власти периодически приводил к гражданским конфликтам. В один из таких конфликтов и вмешался Лопес, откликнувшись на просьбу о помощи от Атанасио Агирре – президента Уругвая, увязшего в гражданской войне со своим соперником Венансио Флоресом, пользовавшимся поддержкой Аргентины и Бразилии. Самонадеянный парагвайский диктатор объявил войну сначала Бразилии, проигнорировавшей его ультиматум, а затем Аргентине, отказавшейся пропустить его войска.
Уже на этом этапе баланс сил был явно не в пользу Парагвая: Аргентина и Бразилия существенно превосходили его по территории, численности населения, уровню экономического развития. Ни единого шанса на победу у Парагвая не было изначально. Вскоре стало еще хуже: Агирре не удержал власть, и к военному союзу против Парагвая присоединился Уругвай. И все же Солано был решительно настроен воевать. До последнего парагвайца. И это не преувеличение.
Парагвай быстро оказался в блокаде и был полностью отрезан от внешних поставок, в то время как страны Тройственного союза активно закупали оружие у Великобритании и Франции. В распоряжении Солано была достаточно крупная и хорошо обученная армия – Лопесы основательно поработали над этим. Но в противостоянии с превосходящими силами противника она несла большие потери, а резерва для ее пополнения было недостаточно. Помимо боевых действий, войска косили холера, тиф и другие болезни. В результате практически все взрослое мужское население страны было поставлено под ружье. Парагвайцы, полвека прожившие в условиях тотального контроля и абсолютной власти диктатора, легко поддавались военной пропаганде, которая перед войной и в ее начале велась очень агрессивно. Индоктринированное население готово было воевать – во славу своего лидера и во имя величия Парагвая, достичь которого было заведомо невозможно.
После серии тяжелых поражений и потери столицы было очевидно, что война проиграна. Однако Солано не хотел с этим смириться. Сложно сказать, что руководило этим человеком, но, судя по всему, его можно считать ярчайшей иллюстрацией известного афоризма: «власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Сын диктатора, получивший неограниченную власть по наследству, привыкший чувствовать себя хозяином жизни, он просто не мог признать поражение.
Самоубийственная война продолжалась, и в армию стали забирать всех, кого только можно: женщин, подростков, стариков, инвалидов. И, наконец, детей. Возраст мобилизации снижался несколько раз, пока к концу войны не достиг 9 лет, а по некоторым данным, в армии Лопеса были солдаты и младше. Эти дети не могли поднять винтовку – и их гнали в бой с пиками и мачете.
Впрочем, воевали без огнестрельного оружия и взрослые – катастрофически не хватало боеприпасов. Как и обмундирования – армия ходила буквально в обносках. Огромные проблемы были и с продовольственным обеспечением. Причина очевидна: тотальная мобилизация обескровила промышленность (и без того не слишком развитую) и сельское хозяйство. Армия отнимала продукты у гражданского населения, обрекая целые районы на голод.
Самым страшным событием этой войны и символом трагедии парагвайского народа стала битва при Акоста-Нью (другое название – битва при Кампо-Гранде), состоявшаяся 16 августа 1869 года. Двадцатитысячному войску бразильцев и аргентинцев противостояли около четырех тысяч парагвайских солдат. Это была армия детей: примерно три с половиной тысячи участников битвы были в возрасте от 9 до 15 лет. И эти дети приняли бой. Большинство из них погибли.

Точка в войне, которая уже фактически превратилась в геноцид парагвайцев руками их лидера, была поставлена 1 марта 1870 года, когда Солано Лопес, пытавшийся отступить на север с незначительными остатками своего войска, был убит в бою. Стоит отметить, что погиб он достойно, отказавшись от предложения бразильцев сдаться в плен и сохранить жизнь. Впрочем, для этого человека жизнь без власти, очевидно, просто не имела смысла.
Парагвайская война стала катастрофой беспрецедентного масштаба для Нового времени. Оценки потерь разнятся, однако в любом случае цифры выглядят жутко: от 50 до 70% населения. И до 90% взрослого мужского населения: согласно переписи 1873 года, на всю страну оставалось порядка 28 тысяч мужчин. Страна лишилась примерно 40% территории. Экономика была практически уничтожена, инфраструктура лежала в руинах. На сохраненной территории иностранцы скупали лучшие земли. Парагвай был обложен огромной контрибуцией, которую так и не смог выплатить полностью – остатки долга были списаны в 1943 году.
Преодолеть последствия в полной мере так и не удалось. Выбраться из демографической ямы парагвайцы смогли – ради этого государство и церковь закрыли глаза на распространившуюся в стране практику многоженства. Во всех остальных сферах дела обстоят гораздо хуже. Социальное неравенство зашкаливает. Экономика слабо развита и остается преимущественно аграрной (Парагвай – одна из наименее промышленно развитых стран региона), при этом она крайне коррумпирована и криминализована. Более того – коррумпированы и криминализованы государственные и силовые структуры. В стране вольготно чувствуют себя организованные преступные группировки со всего региона. Система образования считается одной из самых неэффективных в мире, система здравоохранения находится в перманентном кризисе.
Безусловно, было бы некорректно обвинять во всех проблемах исключительно войну, закончившуюся полтора столетия назад. И все же основы сегодняшнего неблагополучного состояния страны были заложены именно тогда. При Лопесе-старшем Парагвай начинал идти по другому пути: медленного, но уверенного развития, – и если бы не свернул с него, ситуация была бы иной. Однако его сын вместо этого привел страну к коллективному самоуничтожению. Уникальный случай в мировой истории. Точнее, он был уникальным. До недавнего времени.
Словосочетание «парагвайский сценарий» не является научным термином, это публицистическая метафора для обозначения самоубийственного поведения страны, которая ввязывается в конфликт с заведомо более сильным противником и продолжает его, не считаясь с потерями. И есть всего одна страна, к которой применяется эта метафора – Украина.
Это тот случай, когда история, в соответствии с крылатой фразой, повторяется дважды: сначала в виде трагедии, а потом в виде фарса. Фарс становится все более мрачным и кровавым, но сути это не меняет. Во главе страны вместо ослепленного властью диктатора-авантюриста, имевшего достаточно мужества, чтобы погибнуть с оружием в руках – трусливый и хамоватый бывший комик, попрошайничающий по всему миру и превратившийся в посмешище.
Лопес был откровенно пугающей личностью, но все же личностью. Зеленский – не личность, не субъект – он марионетка зарубежных кураторов. Да и сравнить парагвайскую армию той эпохи с современной украинской означало бы оскорбить память павших воинов. Парагвайцы стояли насмерть, их мужество и стойкость признавали даже противники. Мы же наблюдаем совершенно иную картину: например, как самое расхваленное «элитное» подразделение Украины (признанное в России террористическим и запрещенное) прячется в подвале, питаясь собачьим кормом, а потом дружно сдается в плен.
Если учитывать эту оговорку, сравнение обосновано: Украина сейчас движется именно к той катастрофе, к которой пришел Парагвай к 1870 году. И даже еще более страшной. У Украины не будет – и не должно быть – возможности восстановиться, как это сделал Парагвай, пройдя через 35-летнюю диктатуру Стресснера – одного из самых жестоких диктаторов Латинской Америки, который тем не менее добился серьезных экономических успехов. Украина не сможет обеспечить уровень рождаемости, необходимый для восстановления демографического потенциала (в Парагвае после войны рождаемость была очень высокой – шесть и более детей на одну женщину).
На этот раз страна, между прочим, обладавшая большими возможностями для развития, уничтожает сама себя без шансов на возрождение. Вполне вероятно, что следующие поколения будут называть такое тотальное саморазрушение «украинским сценарием».
16 августа в Парагвае отмечается День детей. Он посвящен памяти маленьких солдат, павших в битве при Акоста-Нью. Недалеко от места сражения построен мемориал в их честь. На самом поле битвы памятных знаков нет – парагвайцы считают это место проклятым. Если (а скорее всего, не «если», а «когда») на Украине дело дойдет до мобилизации детей, можно будет не сомневаться: ее жертвы подобных посмертных почестей не удостоятся. Украина – не Парагвай.
Екатерина Константинова, специально для News Front
Европа и Украина опасаются встречи лидеров России, Китая и США – Axios