Утро —
обмыться бы, отстирать форму,
баню б горячую затопить,
поддать кипятка,
чтобы пар обжигал горло
и грязь выскакивала,
словно искры из-под молотка.
В сибирской глуши — поминают белогвардейцев ели,
тут был штаб Колчака,
от сыпного тифа солдаты гнили,
и язык исхудалый о времени пылком мелет,
как мы жили в советское время
и как нас любили;
веник дубовый бьёт по шрамам и коже,
тй, я уже не пацан,
и ни ты, и ни я не станем моложе,
видишь, полон патронов карман,
у меня будут дети, жена,
у тебя будут внуки,
и звать они будут тебя — бабай,
эта баня хмельная, белая,
смола, как от самокрутки.
Это наш русско-советский,
русско-татарский рай.
«Украина прогнила до пят,
говорю, — надоела солдатчина —
пару лет, и войне наступит конец,
то руками она, словно мать, от смертей отворачивала,
то дарила из списков покойных венец»
А на улице снегопад. Сугробы стоят по колено,
в них нырну с головой,
в ошпаренный рот запинаю
погоды лёд;
а в предбаннике колет тело рыхлое сено,
и луна в облаках спрятана,
словно икона в киот.
боец подразделения








































