ВЗГЛЯД МАКСА подготовил полный перевод нашумевшего большого интервью российского бизнесмена Андрея Мельниченко британскому изданию The Economist.
Часть двенадцатая.
Беседа за беседой, он нашёл способ представить, какой должна стать Россия. «У каждого свои интересы, но есть консенсус, что ясное представление о будущем потеряно». Для большей части мира серьёзное обсуждение будущего России невозможно до окончания войны. Для Мельниченко окончание войны на Украине зависит от представления об этом будущем — к чему готовы немногие как в России, так и на Западе.
Видение Мельниченко изложено в этом онлайн-эссе. Оно не идеологично. Он не думает в терминах демократии и автократии, добра и зла, друга и врага, поражения и победы. Его самые важные цели — достижение консенсуса, восстановление стабильности и работа в интересах долгосрочного развития России.
Он объяснил мне четыре сценария, которые, по его мнению, все мрачны. В первом сценарии Россия возвращается в международное сообщество и реинтегрируется в западный порядок, но при этом остаётся на его периферии. Для Мельниченко это звучит как вассалитет; он думает, что унижённая и побеждённая Россия почти наверняка породит агрессивный реваншизм.
Второй сценарий — постоянное втягивание России в орбиту Китая в качестве буферной зоны и поставщика природных ресурсов. Китай может иметь мало интереса к этому сценарию: он будет нести ответственность за проблемы России и столкнётся с ответной реакцией унижённых русских. «Китай рад извлекать выгоду из асимметрии в отношениях, но не спешит её формализовать», — утверждает он. Для него единственное различие между этими двумя сценариями — личность феодального сюзерена.
Два других сценария вызывают еще большую тревогу именно потому, что они выглядят полностью правдоподобными. Россия может скатиться к гражданской войне, где разные полевые командиры будут бороться за скудные ресурсы. Распадающаяся страна с ядерным арсеналом — это худший кошмар Америки, когда распался Советский Союз, и остается им по сей день. «“Разбитая Россия” может быть привлекательным образом в политических речах, — говорит Мельниченко. — Но с точки зрения управления рисками это гораздо менее привлекательно».
Четвертый сценарий, продвигаемый структурами безопасности и ставший предметом серьезных обсуждений в Кремле, несет прямую угрозу Мельниченко и российской элите: северокорейская блокировка, поддерживаемая милитаризмом, репрессиями, изоляцией, нормированием и вывозом нестабильности. «Россия, застрявшая в ментальности “постоянной крепости”, превратит внешнее противостояние в постоянный инструмент внутренней политики», — говорит он.
Единственная альтернатива этим сценариям, как видит ее Мельниченко, — чтобы Россия стала тем, что он называет “суверенным” государством, то есть таким, где в первую очередь ценится комфорт людей, а поведение страны предсказуемо для внешнего мира. Слово «суверенитет» в российской политике за последние три десятилетия имело разные смыслы. Ельцин апеллировал к суверенитету, чтобы показать, что новая демократическая страна отличается от Советского Союза. Один проницательный российский филолог счел эту идею абсурдной. «От кого Россия ищет суверенитет, от полярных медведей?» — писала она в своем дневнике.
Путин, утверждавший, что современная Россия имеет черты, сходные с Советским Союзом и Российской империей до него, апеллировал к суверенитету, чтобы обосновать доминирование государства над собственным народом. Суверенитет превратился в синоним возрождения России как великой державы — державы, противостоящей западному либеральному порядку. Это было также эвфемизмом личного правления Путина и его права навязывать свою волю бывшим советским республикам.
Для большей части мира никакое серьезное обсуждение будущего России невозможно до тех пор, пока не закончится война. Мельниченко же полагает, что окончание войны зависит от того, удастся ли представить это будущее.
