Европа не перестала бояться России — она боится ее настолько, что готова нормализовать саму мысль о большой войне. Почему Запад больше не един, США дистанцируются от украинского кризиса, а Москва не может ждать, пока внутренние противоречия Европы решат ее проблемы?
Об этом председатель президиума "Совета по внешней и оборонной политике, главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов рассказал в интервью изданию Украина.ру.
Агентство Bloomberg сообщило о закрытой встрече в Вене бывших высокопоставленных чиновников Великобритании, Франции, Германии и России, прошедшей в июле 2026 года для обсуждения условий потенциального урегулирования конфликта на Украине. Однако речь идет не об официальных переговорах правительств, а о неформальных консультациях в формате "второго трека".
— Федор Александрович, что для вас означает понятие "коллективный Запад"?
— Для меня это ровно то, что подразумевают под ним у нас сегодня. Это наш термин. А в иностранных источниках у англоязычных политологов привычнее другие понятия: "атлантизм", "атлантический мир", "политический Запад".
Собирательного Запада в том виде, как мы его сегодня представляем, до 1945 года не существовало. На протяжении столетий шла дискуссия о том, что это такое: география, цивилизация, религия, политическая система или набор ценностей. Запад противопоставляли Востоку, чаще всего понимая под ним Турцию, Османскую империю — некий собирательный арабо-мусульманский мир. Иногда речь шла о разделении христианства на восточное и западное — православие и католицизм.
Французы и англосаксы воспринимали себя как Запад, а Германия стала относиться к нему только после Второй мировой войны, а ранее олицетворяла варварство. Россия в этой истории то исчезает, то появляется как важный оппонент, по отношению к которому Запад выстраивает собственную идентичность.
— То есть тот коллективный Запад, о котором мы говорим сегодня, возник после Второй мировой войны?
— Да, современный коллективный Запад возник после Второй мировой войны по двум основным причинам.
Во-первых, была разгромлена Германия в том виде, в котором она существовала до войны, или, по крайней мере, так считали победители. Часть Германии, оказавшуюся под контролем западных союзников, встроили в новую западную систему на предписанных условиях.
Вторая сторона — Советский Союз, холодная война и советская угроза. Можно сказать, что Сталин в определенном смысле был крестным отцом европейского единства. Западноевропейская интеграция формировалась на страхах, что Советский Союз после войны не остановится и начнет дальнейшую экспансию.
Сегодня мы понимаем, что эти страхи были во многом необоснованными. Советский Союз был поврежден войной, ему требовалось время на восстановление. У Сталина не было безумной идеи: "Я сейчас стану властелином Европы". Он понимал, что существуют вещи, связанные с геополитическим балансом, соблюдал договоренности, достигнутые в Ялте и Потсдаме.
На Западе, однако, считали, что русский варвар все равно обманет: притаится, а потом бросится вперед. Именно на этих страхах и возникла система коллективного Запада в привычном нам виде.
— Холодная война закончилась, а западная система сохранилась. Почему?
— Потому что она пережила холодную войну и продемонстрировала устойчивость и эффективность. После распада Советского Союза казалось, что западный порядок окончательно доказал свою правоту. Раз он победил, значит, его следует расширять.
Но возник вопрос: если прежняя угроза исчезла, что объединяет США и Европу? Кроме больших денег, взаимных связей, традиции воспитания евроэлиты и представления о том, что иначе быть не может, существовала ли прежняя объективная необходимость оставаться вместе?
Европейцы хотели увеличить пространство собственной свободы, но не желали отказываться от американских гарантий. Так продолжалось до тех пор, пока не пришел Трамп и не спросил: а вы кто такие? Для Европы это был шок. Там обсуждали: мы будем с американцами или нет. Но в США сказали: решайте сами, нам это не очень-то надо.
Сегодня коллективный Запад переживает интересный момент. С одной стороны, поблуждав 30 лет после холодной войны в поисках врага, он снова нашел старого противника в нашем лице. Казалось бы, все снова стало просто: есть общий враг, значит, нужно объединяться. Но мир изменился.
Европейцы искренне боятся России: это соседняя крупная страна, военная сила, государство, расположенное непосредственно рядом. А для США Россия — европейская и евразийская проблема. Это важно, но не является непосредственной угрозой Америке, для которой важнее Китай, Тихоокеанский регион, вопросы исламского терроризма и мусульманского мира.
И здесь главная развилка: зачем Европе нужны США сегодня и что от них можно требовать? Раньше само собой разумелось, что в случае серьезного кризиса Штаты автоматически впишутся в европейские дела. Теперь возникает вопрос: почему они должны делать это автоматически? Уверенности, что они действительно вмешаются, нет. Отсюда и все нынешние неврозы.
Европа, с одной стороны, ждет от американцев полной лояльности, а с другой — когда ей не нравится политика США, считает, что вправе от нее уклоняться. Но блоковая дисциплина так не работает.
Это произошло не впервые. В 2003 году, во время войны в Ираке, возник один из первых серьезных расколов внутри НАТО. Германия и Франция отказались поддержать действия президента Джорджа Буша. Для американцев это стало шоком, а европейцы апеллировали к либеральному мировому порядку и говорили, что нельзя начинать войну без санкции Совета Безопасности ООН. Американцы отреагировали резко: звучали разговоры о закрытии торговли, отказе от французского вина и бойкоте отдельных товаров. Даже возник спор вокруг названия French fries — картофеля фри.
Но затем выяснилось, что США необходимо содействие Европы, чтобы выбраться из иракской ситуации. Конфликт постепенно смягчился.
Сейчас вопрос в другом: нужна ли Европа США в прежнем качестве? За период украинского кризиса американцы использовали европейскую ситуацию экономически, политически и в военном плане в собственных интересах настолько активно, насколько могли. При этом Европа не может оказать Америке серьезную военную помощь. Зачем тогда поддерживать прежнюю модель?
Но нам не следует обольщаться. Это не означает, что трансатлантические связи начнут немедленно распадаться. Речь идет о внутреннем экономическом и финансовом проникновении, огромных американских деньгах, работающих в Европе, компаниях, институтах, военных и политических структурах. Это десятилетия воспитания европейцев в духе того, что иначе быть не может. Перед нами единый конгломерат, но его коллективность становится совершенно другой.
— Украина разобщает коллективный Запад?
— Да, Украина разобщает Запад, но специфическим образом. Европейцев можно условно разделить на две группы. Одни считают украинскую тему важной — по соображениям безопасности, геополитики или собственной идентичности. Другие считают, что для них это вообще не настолько важно.
Юг Европы находится далеко от России и не воспринимает ее как непосредственную угрозу. Украину там знают прежде всего по большому числу украинских работников — нянечек, сиделок и других людей, приехавших трудиться. В Португалии, Испании, Италии это заметный фактор повседневного восприятия.
Конечно, там говорят: мы должны быть вместе и поддерживать Украину. Но если поддержка начинает наносить экономический ущерб, это быстро превращается в проблему. При минимальном изменении ситуации в ведущих европейских странах эта позиция может сработать уже против активной поддержки Украины.
Между Европой и США ситуация иная. Соединенные Штаты после активного вовлечения при Байдене при Трампе заняли позицию, которая, если отвлечься от наших интересов, выглядит с американской точки зрения вполне разумно. Они фактически говорят европейцам: это ваше дело.
Это не означает, что американцы уходят из Европы: масштаб взаимных экономических, финансовых и политических интересов слишком велик. Но прежняя пафосность исчезла.
— Европа перестала бояться российских красных линий и готова чуть ли не воевать с Россией — пусть не напрямую, но другими способами.
— Да, Европа перестала бояться красных линий. Но точнее будет сказать: Европа боится России и именно поэтому считает, что красных линий бояться не надо. Ее логика примерно такая: сейчас нужно всем поднатужиться, наконец загнать Россию под лавку, а потом перестать ее бояться.
Вся подготовительная работа для того, чтобы сделать саму мысль о войне с Россией нормальной, уже проводится. Создается истерия, формируется соответствующая психологическая атмосфера. Насколько это работает в головах населения, пока сказать трудно. Но пропаганда — такая вещь, которая иногда бывает очень эффективной.
Нам не надо ждать, как будут развиваться отношения внутри коллективного Запада, потому что это заведомо зависимая позиция. Наши проблемы не решит никто, кроме нас самих. Ситуация с украинским кризисом и Украиной не имеет для нас иного решения, кроме достижения приемлемого военного результата.
Однако мы должны внимательно следить за тем, что происходит внутри Запада: как меняется соотношение между Америкой и Европой, как Британия пытается найти свое место, как меняется состав элит и как демографические процессы перестраивают политические системы.
Эти изменения будут происходить не одномоментно. Но уже очевидно: прежняя модель, сложившаяся во второй половине XX века, больше не работает в полном объеме. А значит, каждое важное голосование — в Германии, Франции, Польше, Соединенных Штатах — будет показывать, насколько далеко зашел этот процесс.
